о знали в лицо все завсегдатаи московских концертных залов и театров. Он являлся туда всегда один — таинственный, как капитан Немо — и садился в первом-втором ряду, слева от прохода. Он не пропустил, наверное, ни одного концерта Рихтера, Гилельса, именитых иностранных гастролеров, ни одной премьеры в Большом. На его коленях покоился огромный роскошный букет (чаще всего розы), и по окончании концерта, под гром оваций он вручал цветы артисту с небрежной грацией аристократа. Он был пришельцем из какого-то неведомого, призрачного мира: никто и никогда не видел его в коридорах консерватории или гнесинки, в толпе меломанов возле консерваторских касс.

( Судьба таинственного незнакомца... )( Судьба таинственного незнакомца... )( Судьба таинственного незнакомца )</div>
 </div>

Вечер. Стол с чайными приборами, а над ним – лампа. Голубоватые куски рафинада в стеклянной вазочке. Их можно взять почернелыми щипчиками и положить в чай. Вздрогнет натянутая поверхность, клочок беловатой пены побежит к фарфоровому берегу. Покрытая патиной серебряная ложка ударится о стенки чашки. Ломтик лимона – словно символическое солнце с индийского флага – плывет в темном янтаре. Вот вечернее солнце выглядывает из-за пыльной портьеры, выхватив циферблат настенных часов. Шипит механизм, надтреснутый звон наполняет комнату. Динь – динь – динь…

— Послушайте, а я видел сегодня прилетевшую ласточку.
— Да что вы, вроде еще не время — они ведь в мае только появляются. Ведь подснежники не отцвели еще. …
— Нет, нет. Точно, это была ласточка.
— Да откуда?
— Оттуда же, откуда и вы. Из весны.
Взгляд исподлобья. Жар, заливший щеки.
— Фу, глупость какая! …А вы говорили давеча, что скоро уезжаете.
— Ну, ничего не поделать. Увы!

Незначащие разговоры, полуулыбки, беглое пожатье руки при прощании, «дрожанье фарфоровых чашек, и речи замедленный ход»… Всё это уже было, было и невозвратимо кануло. И тут, на концерте хочется поймать, остановить, запечатлеть в памяти каждую музыкальную фразу, сказанную будто походя, вполголоса. Столько в ней щемящей нежности, печали, ускользающих, мерцающих смыслов.

«Времена года»: казалось бы, суть такого цикла — неизменность, неостановимость жизненного круговорота. А получается наоборот: всё замкнулось, осталось там, в прошлом. Но как же хорошо! Как прекрасен этот ветхий, рассыпавшийся мир, в котором так уютно жить! Или нам только кажется, что уютно?

P.S. Хотелось написать еще и про удивительного Шумана — про «Вариации на тему Клары Вик» и «Юмореску», да только Чайковский всё заслонил.
 

Вот, казалось бы «еще далеко мне до патриарха», а не перестаю удивляться: историческое прошлое - тут, совсем рядом. Повинуясь странным случайностям и поворотам судьбы, жизнь - вполне реально, а не только творчески, научно или слушательски-зрительски - соприкасается с теми, о ком пишут в учебниках и монографиях, с теми, кто казалось бы уже давно и навеки «изваян в граните и бронзе». И тогда они, эти великие, оживают и, кажется, сами дружески протягивают нам руку из глубины времени: лишь не оттолкни, доверься! И вот уже сквозь туман проступает длинное и суровое лицо, почти лик, с прекрасными аристократически-неправильными чертами. И человек этот оказывается иным, нежели на с детства знакомых фотографиях - в его взгляде ясно прочитывается то глубоко-личное и выстраданное, что он никогда не обнаружил бы перед объективом фотографа. И ставшее уже штампом понятие "эмигрантской тоски" становится жуткой, обжигающей реальностью...
( Read more... )

Что связывает нас с прошлым? Памятники, храмы, дворцы, музеи? Далеко-далеко, в Египте стоят среди песков пирамиды, стояли и стоять будут – это история. То же - Колизей, Пантеон, Сан-Суси, Лувр, Эрмитаж… Но есть и удивительные эфемерные вещи, в которых глубокая древность живет. Хрупкие они, незаметные, разрушить их очень легко – и исчезают эти исторические фантомы навеки.

Картина, ярко запечатлевшаяся в памяти: грязно-бурая еще не замерзшая Москва-река, серо-свинцовое небо (оно значительно темнее лежащего на набережной снега). Вечереет, но фонари еще не горят. Вдруг ветер доносит с другого берега, из Нескучного нарастающий птичий гвалт. И вот, вдали, над стоящими у воды парковыми ротондами, над черными деревьями, над проглядывающей сквозь них крышей Александринского дворца (там теперь Академия наук) поднимается огромная туча. Вороны и галки – сколько же их! – с карканьем покружив над парком, устремляются к центру города. Они летят ночевать в Кремль – на деревья, растущие на склоне Кремлевского холма. Зимой и осенью. Изо дня в день. Почему? – Неизвестно! Может орнитологи объяснят?

Что-то глубинное, страшное и вечное чудится в этих ритуальных перелетах. То самое, что слышится в звуках «Бориса Годунова» и «Хованщины», видится в нервных мазках «Боярыни Морозовой» и «Утра стрелецкой казни», чуется за сухими строками «Капитанской дочки» и «Истории Пугачевского бунта». Кажется, так же летали эти вороны в Кремль и при Иоанне Васильевиче, и при Петре Алексеевиче – на виселицах посиживали, острым клювом перышки почёсывали да на Лобное место круглым глазом поглядывали. Однако и столетия спустя, при Владимире и при Леониде Ильичах пернатые свой обычай блюли. И, мнилось: так оно всегда в Москве было и будет, доколе стоит Русская земля.

А вот прошло двадцать-тридцать лет всего – и не стало ворон с галками в Нескучном. Уж не знаю, как их вывели. Вытравили, наверное. Видно летали они куда не надо, гадили нещадно на красивые черные машины в Кремле, карканьем своим отвлекали государственных мужей от высоких государственных дум. И вообще, непорядок это: дикие толпы на Манежной, тучи галок над Кремлем…
 

Хорошо идти по московским бульварам быстро-быстро, и долго-долго… Ночь. Кое-где на лавочках самозабвенно мерзнут влюбленные пары, или вяло обсуждают свои важные дела бомжи, окруженные шеренгами пустых пивных бутылок. Проносятся блестящие лаком автомобили. Вот ковыляет старуха с тележкой на колесиках – возвращается с дачных шести соток в свою нерасселенную еще коммуналкку.. В полутьме роскошного пустого кафе со звучным итальянским названием, где-то в укромном уголке сидят и о чем-то таинственно беседуют по-опереточному нарядные господа. Стайка хохочущих сомнительных длинноногих дев вываливается из сомнительных дверей сомнительного заведения…

Но что это? Порыв ветра доносит острый запах перегорелой солярки. Гул и лязг слышатся со стороны Нового Арбата. И людей на улице уже больше: юнцы с пивными банками в руках, седые солидные иностранные туристы – все они быстро идут, почти бегут. Детской радостью озарены лица. Куда бегут эти люди, зачем? - Ах, вот оно что! Там впереди движутся, гремя гусеницами танки. Идет репетиция военного парада. Всё громче шум, всё огромней и уродливей силуэты проезжающих железных монстров, всё безумней улыбки на лицах зрителей. «Ой, а меня на фоне вон той штуки сними!» - это юная красавица своему парню. Мерцают вспышки фотоаппаратов, экранчики мобильников. Вдруг толпа разражается восторженным ревом: огромные, словно раздувшиеся жирные гусеницы каких-то немыслимых насекомых из голливудских ужастиков, ползут баллистические ракеты – тяжелые и неповоротливые, выкрашенные серо-бурыми разводами.

И так страшно становится. Страшно и мерзко. Не столько от самих муляжей на колесах размером выше человеческого роста, а от той радости, которую люди при виде их испытывают – причем все: и мои соотечественники и иностранцы. Почему? Может, от недостатка воображения? От невозможности представить себе: вот эти движущиеся бараки останавливаются; ракеты медленно поднимаются вертикально и с громом взмывают в небо; а вскоре, где-то далеко-далеко, за океанами над содрогнувшейся землей вырастают сверкающие грибы ядерных взрывов. И ничего не остается вокруг – ни сомнительных длинноногих дев, ни ковыляющих старух, ни таинственных франтов в кафе, ни грязных бомжей с пивными бутылками, ни домов, ни бульваров, ни машин... Ведь там, далеко-далеко, за океанами – то же что и здесь (хотя, разумеется, немного другое).

А сколько сил, таланта, фантазии, горения тратится человеком, чтобы создать эти адские орудия! Сколько денег, наконец! Какие тайные интриги кипят в секретных лабораториях и НИИ! Сколько инфарктов случается из-за этого у докторов наук и сколько открывается язв у кандидатов!

…А, быть может, восторженные улыбки на лицах зевак порождены какими-то древними первобытными инстинктами, играми подсознания? И вместо несущих смерть ракет, людям представляются гигантские фаллосы, и вакхической радостью наполняются дикие человеческие сердца?
 

По наущению дорогого sagittario начинаю выкладывать в ЖЖ истории, публиковавшиеся  с недавних пор на форуме "Классика". Авось и тут будет интересно... :-)

Дела давно минувших дней…
Зашел я как-то на самой заре «перестройки» в нотный магазин «Лира» на Никитской (тогда еще улице Герцена) на другой стороне от консерватории – сейчас там очередной бутик. По обыкновению перебрал пачку старых нот. Среди всяческих этюдов Бейера и «Хрестоматий педагогического репертуара для 3-го класса» оказалась пожелтевшая тетрадочка с выцветшей красноватой обложкой:

Ну и цена подходящая – 15 советских копеек. Берем…
Потом дома уже разобрался. Попурри на темы из «Нормы» Беллини. Под обложкой на титульном листе и номер черниевского опуса обозначен – 463. Отпечатано с медных досок – характерные ободки по краям страниц, и сам текст немного расплывается. Хаслингер-то умер в 1842 году - издатель Бетховена, Черни, Клементи, Штрауса-отца, Шумана и т.д. Нижние углы захватаны пальцами так, что аж почернели – видно играли много. Да немудрено опера-то какая знаменитая – самая что ни на есть «попса» начала 19 века.
Но самое любопытное – старинная овальная печать на обложке:

«ALMAGEN DE MUSICA E INSTRUMENTOS DE J.F.EDELMANN,
HABANA. CALLE DE LA OBRA PIA N.12»
.

Вот чудо-то! Откуда эти ноты к нам в Москву приехали! И представилось…

Куба 1830-х годов: жара, слепящее солнце - то же что и сейчас. Парусник откуда-нибудь из еще австрийского в те поры Триеста или, может быть, из французского Марселя. Он привез ящики с упакованными «фортепианами» и пачки нот. Там, на другой стороне океана тоже хотят приобщиться к последнему «писку моды». Крикливые, пьяноватые портовые грузчики тащат ящики и тюки по мосткам на берег и на скрипучих тележках везут их на таможню. Темная лавка немца-торговца нотами и инструментами. Смуглая испанская барышня, «ковыряющая» под руководством другого немца - учителя «попурри из Нормы». Жара. Капелька пота сползает из под черного локона за ухо и на шею. Немец бросает косые взгляды на эту капельку. Потом эта же барышня уже не барышня вовсе, а располневшая мать семейства покрикивает на вертлявую дочку, сидящую за тем же коричневым «столовым фортепиано», которое переселилось вместе с ее приданым в другой дом, на другом конце города. И моды уже сменились: ленты не носят, но «Норма» по прежнему в чести…

А потом еще десятилетия идут, и ноты эти заброшены на чердак. А потом они оказываются у букиниста. Но вот, Куба - «остров свободы». И наш советский турист – «русо туристо, облико морале» — заходит случайно в этот магазинчик. И турист этот наверняка музыкант – кому еще придет в голову покупать такую рухлядь, хоть и за копейки. А еще вероятнее и не турист это вовсе, а кто-то из музыкантов, приехавших работать на Кубу (в порядке «братской помощи»). И отработав свое, вдоволь напившись рому и накурившись сигар, привозит он в Москву среди экзотических сувениров и эту затертую тетрадочку. А годы идут дальше. Гипертония, сердечный приступ. Поминки. Слезы. Родственники, которым до музыки и дела нет, а если и есть, то до Хаслингера уж точно никакого дела… И вот уже магазин «Лира»... Еще двадцать лет пролетают как одно мгновенье. И вот я перелистываю ноты и силой воображения оживляю их всех: и Тобиаса Хаслингера, и грузчиков в порту, и барышню с капелькой пота, и немца-учителя с его похотливыми взглядами, и вертлявую девочку, и «посланца братского советского народа», и его равнодушных родствеников… Живите дальше на странице этого «пассеистического письма»!